Светлана Макарова

Михалыч

 

НА работу Толик пришел злой. Пнул ногой старого ободранного кота, который давно жил в котельной, громко сердито выругался, нечаянно зацепившись за штырь, прибитый к двери.

– Ты че это? – улыбнулся Серега. – С женой поругался?

– Да ну ее! Не напоминай лучше! – в сердцах бросил Толик, осматривая приборы.

Котел работал исправно, понемногу, басовой струной, к шуму в котельной приладился разго­вор.

– Ты понимаешь, ворота ставить нужно, – Толик говорил медленно, точно через силу, – а ворота гаражные, под них фундамент положен, без фундамента не обойтись... Я все надеялся, вот– вот стройку начну, а тут то кризис, то про зарплату на полгода за­будь. Забор у меня наполовину уже закрыт, только там, где ворота должны быть – высечка. А Лариске ж неймется! Пристала, как репей до штанов: "Поставь ворота на столбы, закрой забор до конца". Тьфу, пропасть! Голову прогрызла!

– Зануда она у тебя, – скривился Серега. – Ну, и че делать собираешься?

– Нет, ну зачем зануда, – неожиданно обиделся Толик, – забор действительно закрывать надо, и ворота валяются, мешают. Я тут про себя прикидывал – сварщик нужен. А это на карман хорошо потянет, сам знаешь... Вот и решай, как тут обойтись?! – громко закончил Толик, сердито глядя на Серегу.

– Слушай! – вдруг обрадовался тот. – У меня ж сосед мировой – Михалыч! Сварщик – во! По мусорным бачкам, правда, иногда шарит...

– О-о, с такими не связываюсь, сварщик – алкаш...

– Какой алкаш, ты че? – обиделся Серега. – Мировой мужик, примерный семьянин, можно сказать, уважаемый человек.

Толик скептически скривил губы.

– Да я серьезно тебе го­ворю. Между прочим, он даже детей из детдома взял, сына и дочку. И не повезло им с женой сильно, сын у него инвалид– колясочник с детства. Сейчас уже взрослый мужик, а ходить не может. Каково? Вот и приходится Михалычу крутиться. Он у нас весь дом выручает. Дорого не возьмет, точно!

– Ну, веди своего Михалыча, – подавив вздох пожал плечами Толик, большие глаза его стали темными, усталыми.

Вернувшись домой с дежурства, Толик первым делом залез, под душ. Нарочито долго стоял, подставляя лицо прохладным струям, будто выжидал чего-то. Наконец, посвежевший, заглянул на кухню. Лариса коротко взглянула на него, сердито загремела посудой, по ее лицу Толик понял, что ставить ужин на стол она не собиралась. "Ладно", – хмыкнул он, в холодильник не полез, демонстративно повернувшись, вышел из комнаты.

Ноги сами привели к дива­ну. Нащупал пульт под подушкой, включил телевизор и лег, блаженно вытянувшись. На экране беззвучно менялись картинки, звука опять не было, но вставать, чтобы отрегулиро­вать его, уже не хотелось. Сладкая истома понемногу опускалась на глаза, успокаивала сердце:

Проснулся Толик от громких криков. Сначала не мог ничего понять, спросонья вертел головой, тер глаза. Жена спокойно сидела в кресле – орал телевизор. "Фу-ух", – облегченно выдохнул Толик и сразу размяк, откинулся на спинку дивана. Фильм был русский. В очередной раз показывали каких– то орущих людей, которые через каждые пять минут стаканами пили водку, тут же били друг другу морды и гадили. В комнате было темно, свет экрана бросал длинные уродливые тени от кресла на ковер и занавески, взгляд мутных глаз людей с экрана царапал душу.

– Что ты чернуху эту смот­ришь? – не выдержал Толик. – Они ж нас кроме как сви­ньями не показывают!

– Да вы и есть такие! – огрызнулась жена. – Бездельники.

– Чего? А кто тебе кухню сделал? Кто двор забетонировал?

– Давай, давай, рассказывай, – не поворачивая головы, ответила Лариса, – Другие дома ставят, машины покупают, а ты одно и то же...

Толик сердито отшвырнул подушку, Лариса обернулась:

– Ворота два года валяются...

– Дались тебе эти ворота! Желваки заходили у него на щеках, он почувствовал, как начинает сжимать виски, а горло становится сухим.

– Мне дались, а тебе не надо. Ничего тебе не надо. Принял, поел и брык на диван. Что еще русскому человеку? Вот они и показывают грязь и свинство.

– И баб--проституток. Ты посмотри: у них каждая готова с первым встречным за три рубля. Значит, и ты у меня такая?

– Я не такая, только замуж не за того вышла! И сижу теперь на бобах. Знала б, еврея выбрала или, например...

Толик пружиной вскочил с дивана, рванул к телевизору и, щелкнув выключателем, выскочил из комнаты.

Больше в этот вечер они не разговаривали. Даже перед сном, когда Лариса неожиданно вспомнила про телефонный звонок Михалыча, Толик молча отвернулся к стене, ничего объяснять не стал.

Михалыч позвонил в калитку в девять утра. Это был кругленький, лет шестидесяти пяти мужичок в потрепанной клетчатой кепке и темной рубашке с длинными рукавами. Круглые черные глазки смотрели на Толика сквозь толстые стекла очков, мягкое лицо было чисто выбрито, а крупный мясистый нос был немного вытянутым , словно почуявшим новый запах. "Смешной, – подумал Толик, – похож на игрушечного медвежонка из "Детского мира".

Михалыч крепко пожал ему руку, заговорил чуть с хрипотцой, четко выговаривая все слова и заканчивая на твердой точке. Слушать его было забавно, как ребенка. Толик с трудом прятал улыбку. Медленно, обстоятельно выяснял Михалыч суть предстоящего ему дела. Сдвинув белесые брови, слегка насупившись, кивал, слушая Толика; трогал забор, задумчиво растирал ногой мусор на асфальте.

– Ворота мы тебе поставим, Толя! – наконец подытожил он разговор, и слова получились у него крепкими, словно вбитые гвоздики. – Работа здесь небольшая, думаю, за день управимся.

Еще раз, оглядев забор, он назвал все нужные ему инструменты, перечислил матери­алы, с которыми придется ра­ботать. Спросив о цене, Толик слегка задержал дыхание. Михалыч помедлил, он, видимо, ничего не делал сразу, не обдумав, потом, словно соглашаясь с кем– то невидимым, кивнул: «Работа небольшая, рублей пятьдесят в самый раз!»

Толик облегченно выдохнул и уже открыто заулыбался.

Не теряя времени, Михалыч полез в свою сумку, достал брезентовую куртку, старые потертые брюки. Толик пошел переоде­ваться в дом, на ходу раздумывая о странностях людских: "Ну, дела, вместо того чтобы расписывать, как тяжело будет ставить, он сам себе цену сбавляет"...

Увидев мужа, Лариса засуетилась, Толик молча позволил ей поухаживать за собой. На немой вопрос в ее глазах не смог удержаться от улыбки:

– Пятьдесят берет – за все!

Она радостно вскинула брови и вдруг подскочила, суетливо начала помогать ему застегивать рубашку, по­том, видя, что больше мешает, подбежала к окну, выглянула во двор.

– А я ведь его знаю, Толь. Он у меня сигареты покупает. Ты спроси, может, он сигаретами возьмет? Так еще дешевле вышло бы!

Толик укоризненно посмотрел на нее, говорить ничего не стал, вышел из комнаты. Настроение у него поднялось, фигура Михалыча в рыжей, грубо скроенной куртке вызывала только симпатию. Аккуратно сложив свои вещи, Михалыч улыбнулся Толику черными медвежьими глазками, и работа пошла. Спокойно, без суеты дед расставил все так, чтобы удобно было работать, сразу видно было человека опытного. Вооружившись сваркой, он порезал на четыре части кусок металлической трубы, сложил рядком, взглянул на небо, досадливо качнул головой и начал разбирать высечку на заборе.

Солнце, набирая силу, взбиралось на середину неба и будто поделило его пополам, потому что справа, громоз­дясь и толкая друг друга, напирали тучи, а слева безмятежно голубела чистая небесная даль. Воздух стал густым, парким, со сладким запахом созревающих яблок, часть которых уже лежала на земле, отливая красно– желтыми боками. Приближение дождя заставляло беспокоиться, но еще была надежда, что обойдется, пройдет стороной. Толик помогал деду раскручивать проволоку, на которой крепилась высечка. Тот пыхтел, лицо его раскраснелось. Мало-помалу они разговорились. Толик, видно, намолчавшись за последние дни, охотно рассказывал Михалычу про свой сад, в котором он копается с ранней весны до по­здней осени, про дачу: в этом году урожай сгубила ранняя засуха, а теперь вот зачастили дожди. Михалыч оказался огородником, сорняки и вредители волновали его не меньше. Потом, как водится, они перешли на политику. Вытирая пот со лба, вздохнув, Михалыч горько заметил:

– Хозяина нету. Каждый на свой карман тянет, а тянуть-то уже становится нечего. А еще плохо, – видно было, что эта тема близка Михалычу, – совсем не уважают рабочего человека!

Толик кивал, с интересом посматривая на деда. А тот говорил, не поднимая глаз, все его внимание сосредоточилось на заборе.

– У меня вот жене мало того, что зарплату за полгода не выплатили, так еще и мартышкой обозвали а получилось как... – Он с силой потянул на себя плоскогубцы, крякнул, довольный результатом, поднял голову. – Сидела она на вахте, ну и отлучилась, – он шмыгнул носом, – живой человек или как? А тут звонок – и давай орать, почему, мол, трубку не берут? Моя не поймет, не разберет, спрашивает: "А вы кто такой?" А он ей в трубку: "Ты чего, мартышка, директора своего не узнаешь?" Сколько лет живет, а теперь вот мартышкой стала! – Михалыч наконец оторвался от забора, в сердцах бросил проволоку на землю.

– А если мать твою мартышкой назовут? Как ты будешь?

Сердитый, он еще больше походил на медвежонка, и Толик, пряча улыбку, искренне поддержал его, старательно хмурил брови, кивал.

– Я ей сразу сказал: "Вера, увольняйся!" Не могу я позволить, чтоб мою жену мартышкой обзывали!.. Ну– ка, Толя, подсоби.

Они стали вместе оттаскивать высечку, а солнце, уже со всех сторон зажатое пухлыми тучами, все сильнее жгло головы и плечи. Время близилось к обеду. Толик порядком устал, проголодался, но Михалыч все так же ровно пыхтел, влезая на верхнюю ступеньку лестницы, в его годы, думал Толик, рискованное дело, отрезал арматуру, варил ее в нужных местах, и все это не останавливаясь, не отдыхая. Наконец Толик не выдержал, сбросил рукавицы и ушел в дом.

– Ты чего, Толь? – подлетела к нему Лариса.

– Устал, есть хочу.

– А чего опять недовольный? Как работать, так все – сразу злой.

– Да прекрати ты! – оборвал ее Толик. – Хватит пилить, видишь – дело делаю. На стол лучше ставь.

– Руки мой и садись. Небось, дед не так со своей женой разговаривает?

– А ты откуда знаешь? – устало вздохнул Толик.

– Видела! – стрельнула в него глазами Лариса, и полные ее руки ловко замелькали между шкафом и столом, расставляя тарелки.

– Недавно в автобусе еду, дождь льет, а он на остановке стоит. Вдруг к дверям как кинется, бабусю свою за локоть схватил, зонтик над ней раскрыл. Ты б видел, как у старушки глаза сияли. Вот это я понимаю – муж!

Толик молча жевал, делал вид, что слова Ларисы никак его не задевают.

– Ты про сигареты у него спросил? – заговорщически понизив голос, серьезно взглянула на него жена.

– Нет.

– Вот, пожалуйста! – Лариса бессильно опустила руки.

С улицы послышались тяжелые удары по металлу, она выглянула в окно: – Ой, смотри, он кувалдой трубу забивает. Это ж такая тяжесть! Пойди, Толь, помоги ему, а?

Когда Толик вышел на улицу, всерьез потемнело. Невидимыми глыбами рассыпались в небе раскаты гро­ма. На предложение сделать перекур и пообедать Михалыч резко отказался:

– Не-е, – качал он головой, – ты смотри, что заходит, вот сделаю дело, приду домой – тогда и порубаю! А сейчас, Толя, подсоби, держи трубу, мне ее приварить нужно.

Не успели они приварить один конец, как сильный порыв ветра сорвал кепку с деда, швырнул яблоки на асфальт, помчался по верхушкам деревьев, словно убегая от кого-то. И целясь ему вслед, ударили острые капли дождя.

Они укрылись под навесом.

Михалыч вытирал платком мокрое лицо, щурился, смотрел, как расплываются на асфальте большие теплые капли. На предложение зайти в дом, как и от сигарет, протянутых Толиком, отказался.

– Вот те на! А жена говорила, вы у нее сигареты покупаете.

– Это да. Покупаю. Для сына только.

– Сын, значит, курит? Сергей рассказывал, что он инвалид у вас.

Михалыч кивнул, поджал губы, смотрел куда-то вдаль. Толик, чтобы как-то поддержать разговор, осторожно начал расспрашивать.

– До четырех лет он ходил... – Михалыч говорил тихо, будто боясь вспугнуть кого-то. – Врачи надеялись, что в подростковом возрасте все его болячки отступят, а получилось наоборот. Вадик толстеть стал. Лет до девяти на костылях кое– как ходил, а потом уж совсем не смог, только в коляске теперь.

– Так это наследственное у него заболевание?

– Кто его знает... – Михалыч наклонился вперед, ссутулился. – Не родной он мне. Не моя кровь.

– Вот оно что... – Толик удивленно приподнял брови, сделал вид, что не знал об этом.

Дождь лил все сильнее, становилось прохладно. Толик косился на деда, а тот, каза­лось, не замечал ни свежего ветерка, ни подкрадывающейся к ногам пузырящейся лужи. Глаза его, растворяя окружа­ющее, видели что– то другое, свое.

– Мы с женой лет семь прожили, а деток не нажили, – тихо и как-то ласково сказал Михалыч. – Верочка моя убивалась сильно. Веришь, Толя, мимо детского магазина пройти не могла. Игрушки резиновые коллекционировала. Вроде для забавы. Я тогда по командировкам ездил, каждый раз что-нибудь привозил - то зайца какого, то гномика, яркие, красивые. Она рада, целует всегда, не знает, куда поставить, чтоб смотрелись лучше. А раз ночью... Михалыч хмыкнул, как будто что-то мешало ему говорить, произнес глухо: – Встаю я – Верочки нет. Иду на кухню, а она игрушки эти на столе расставила все, сама си­дит, голову вот так вот руками обхватила и рыдает. Беззвучно. Это чтоб меня, значит, не разбудить. У самой губы все в кровь искусаны... Да, Толя, помирать буду – не забуду я глаз ее, как она на меня тогда взглянула. И, видно, не первый раз она так на кухне сидела. Потому что по утрам я часто эти игрушки видел, а почему они на кухне, и не задумывался. – Михалыч вдруг крепко, с силой растер себе щеки, словно пытался сте­реть, убрать с них что– то. Опять хмыкнул, прокашлялся и заговорил уже громче, быстрее, точно боясь упустить главное. – Уговорил я Верочку устроиться в роддом, санитаркой. Наверное, с год она по– работала, тогда ведь детей меньше бросали, не так, как сейчас. Заведующая знала о мечте нашей. И вот, помню, прибегает моя Верочка, на лице у нее и смех, и слезы! Мальчик кричит у нас, Вадик...

 – А вы только сына хотели? – улыбнулся Толик.

 – Верочка так решила. Род, говорит, продолжать надо.

 – А у меня две дочки.

 – Так и у меня дочка есть! – посветлел лицом Михалыч. – Олюшка!

Он выглянул из-под навеса, дождь поутих, но в лужах еще расплывались частые серые кружки от мелких капель.

– А дочь вы тоже удочерили?

– Не–ет, – протянул Михалыч, – нет, Толя, Бог дал! Вадику тогда лет шесть было. Верочка моя сначала поверить не могла. Потом вдруг плакать стала. Вадик, говорит, инвалид, как же с двумя детьми будем? – глаза Михалыча за толстыми стеклами потеплели, подер­нулись влагой. – А я ей: "Что ты, глупая, мы чужого взяли, неужели от своего откажемся?" Трудно, конечно, ей пришлось, двоих на руках таска­ла, я ведь по командировкам мотался. Ну, что было – прошло! – резко махнул рукой,. – Давай, Толя, выходи, дождь на убыль идет. А то дотемна не управимся – будешь у забора ночевать.

И опять Толик дивился упорству и выносливости деда. Уже давно ныла спина, гудели колени, а Михалыч, как упругий медвежонок, только покрякивал да бросал коротко: "Ну-ка, Толя, подсоби!" Варить под дождем было тяжело. Дед долго стучал по железу, выби­вая искру. Брезентовая куртка на нем потемнела от дож­дя. Толик смотрел на его ста­рые руки, которые иногда чуть подрагивали, и думал о жене его, Верочке, о больном сыне. Да, тяжело быть кормильцем в такие годы.

Работа подходила к концу, искоса поглядывая на деда, боясь обидеть ненароком, Толик. все же решился спросить:

– Михалыч, ты извини... в общем... Я знаю, люди, которые берут чужих детей, как страшную тайну стараются скрыть, что они им не родные. А ты вот так запросто?

– Вадик знает, что он приемный, – не поднимая головы, ответил дед.

– Знает? А кто сказал? Соседи?! – ахнул Толик.

– Я сказал, – Михалыч разогнулся, прямо посмотрел в глаза Толику.

– Не понял, – почему-то смутился тот.

– Уж не пойму, чего у меня язык развязался, как это я... – лицо у деда стало растерянным, почти жалким. – Но раз уж начал. – Он вздохнул, косо взглянув на Толика, опер­ся спиной на только что приваренный каркас, говорить не спешил, счищал грязь на руках.

– Вадик рос умным мальчиком, читал много книг. И медицинских тоже, о своей болезни читал. И в один прекрасный день заявил, что в его беде Верочка виновата. Мол, не так она его носила, не так рожала, любила, как Олюшку, мол, не был бы он инвалидом, если б была у него другая мать... Вот, Толя, как жизнь поворачивает! И не подумаешь никогда. Она ж его брошенного выходила, а он ей такое. И не раз, не два, а чуть ли не де­сять раз на дню! Смотрю, тает моя Верочка как свечка, а сказать ничего не может... Ну, однажды я и не выдержал, выложил ему все подчистую. А что было делать, Толя? Как жить? Вера меня ругала, обвиняла в жестокости, а я и сейчас считаю: не было другого выхода! Не было... Он долго не мог в себя прийти, плакал, не разговаривал ни с кем. Потом смирился, перед Верочкой извинялся, мамой опять стал называть.

– Ох, тяжело тебе, Михалыч, пришлось, – тихо произнес Толик.

Из– за туч ярким снопом выскочило солнце, и все преобразилось, засверкало, усыпанное чистыми свежими каплями. Когда Лариса вышла из дома, ворота, крепко припаянные к металлическим кольям, строго, по уровню, выставленные, радовали глаз. Михалыч с побелевшими щеками, усталый, но довольный, застегивал ремень на штанах.

– Принимай работу, хозяийка. Все сделано точно, прочно, как надо!

– Спасибо вам, Михалыч. Без вас ничего не получилось бы. А... Толя вам не говорил? Может, вы сигаретами плату возьмете?

– Это как вам удобно, могу и сигаретами.

– Ага, я щас!

Лариса метнулась в дом. Толик собрал инструменты, подошел к Михалычу:

– Хоть дождь и мешал, но мы его победили, – уважительно пожал он руку деду.

– Вот, Михалыч, возьмите, – подскочила сзади Лариса и протянула четыре пачки сига­рет.

– Да-да, спасибо, все!

Он нагнулся к сумке.

– Ты что это? – незаметно шикнул на жену Толик. – Человек весь день пахал, а ты ему четыре пачки? Хоть бы десятку еще добавила!

– Так это ж фирменные, дорогие – Америка.

А Михалыч, тяжело ступая, уже шел к калитке. Толик зло посмотрел на жену и вдруг, неожиданно для себя, крикнул:

– Михалыч, а вот скажи, ты русский?

– Ну не японец же, – повернувшись, улыбнулся тот, и, махнув рукой, скрылся за калиткой.